Правосудие кончается дома
бара в Нью-Йорке.
Его жена умерла при родах, и Жанет, единственный ребенок, избалованная отцом и
лишенная надлежащего присмотра, попала в дурную компанию. Хокинс опустил подробности,
поклявшись, что Жанет не сделала ничего ужасного, но ее подставили, она была арестована и
приговорена к трем годам в Бедфорде. Я, зная Жанет, поверил ему. Хокинс продал свой бар,
потратил половину полученных денег, чтобы организовать исчезновение дочери, и приехал с
ней на Запад.
— Грубер — Носей Грубер, как мы его звали, — вор, предатель и негодяй, — закончил
свой рассказ старик. — Я проучил его в свое время. Я бы убил его вчера, но это ничего не
решит. Если я не заплачу ему завтра десять тысяч долларов, он отправит телеграмму в полицию
Нью-Йорка. У меня в банке две тысячи, я их на цыплятах заработал. Вот так он и вышел на
меня — был в Денвере и увидел в газете мою фотографию, ту, что я вам показывал.
Хокинс замолчал, а я подумал: ну не чудо ли, что человек типа Грубера читает
«Бюллетень по птицеводству» и натыкается именно на этот номер. Я отвлекся на эту пустячную
мысль, неосознанно избегая серьезной проблемы — как спасти старика от разорения. Но я уже
видел, что выхода нет: практически ничего нельзя сделать. Мы молчали. Хокинс без конца
сжимал и разжимал пальцы, а в глазах бедняги было такое отчаяние, что я не мог выдержать его
взгляда.
Потом мы начали что-то обсуждать… Э-э, да что там. Как адвокат, я понимал, что
шантажисту никогда, ни при каких обстоятельствах платить нельзя, но я спасовал перед
фактами. Отказать — и Жанет погибла. Согласиться — результат в конечном итоге тот же.
Шантажисты, как кошки, всегда возвращаются. Я говорил старому Хокинсу это и еще
много чего, но он просто сидел молча и грустно кивал.
— Что я могу сделать? — бормотал он безнадежно. — Мне придется заплатить. Думаю,
что я смог бы убить его, но ей это не поможет. Они выведают, кто я, и все будет так же. Только
Носей Грубер мог так поступить. Жанет никогда не искали. Почему, ну почему попалось это
фото?
Я пытался заставить старика рассказать, за что осудили Жанет, но он не захотел и твердил
лишь, что Жанет невиновна, а во всем виноват он, потом снова заговорил о закладе. Он почти
обезумел от страха, убеждал, что все нужно сделать сегодня, иначе Грубер телеграфирует в
Нью-Йорк. Чушь несусветная, конечно, но Хокинсу в его состоянии размышлять здраво было
трудно. В конце концов я наотрез отказался предпринимать что-либо, пока не посоветуюсь с
Дэлом Виллеттом, — решение, неожиданное для меня самого. На самом деле я просто струсил
— слишком велика была ответственность что-то решать самостоятельно. Но с другой стороны,
я привык доверять острому уму Дэла и его советам. Я добился от Хокинса согласия на это и,
оставив старика в конторе, уехал.
Никогда прежде я не видел Дэла Виллетта в таком возбуждении. Наверное, сыграло свою
роль то, как я выпалил все на одном дыхании, едва успев поздороваться, но мне кажется, что
главное тут — чувство Дэла к Жанет. У меня словно глаза открылись, я понял, какую страсть и
боль он маскировал под обычным спокойствием, и был поражен его яростью. Мне стало ясно,
что на земле есть одно-единственное существо, которое он любит больше своих лошадей.
Страница:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
|
